Районный полесский суд

Что мы знаем о месте, которое сейчас называется Зоной отчуждения.

Журналист Радио НВ Богдан Амосов спустя 32 года после Чернобыльской катастрофы отправился к окраинам ЧАЭС и побывал на самой станции, чтобы увидеть место катастрофы собственными глазами. Он узнал, кого можно встретить в безлюдной Припяти, почему в пруду возле четвертого реактора плавают двухметровые сомы и почему каждый из нас имеет хоть раз побывать в 30-километровой зоне.

Всего полтора часа езды на автомобиле отделяют Зону отчуждения от столицы Украины. По дороге вы выезжаете из лесостепной зоны и въезжаете в украинском Полесье. Ехать через районный центр Иванков, который дальше на север. С каждым километром на дороге становится все безлюднее, сел становится меньше, машины и сельская техника редеют. Вы подъезжаете к КПП Дитятки, оно находится перед селом, жители которого в 1986—м году принимали участие в ликвидации последствий аварии. Здесь и сейчас большинство населения — ликвидаторы. В глаза бросается одинокая автобусная остановка, кроме работников Зоны ею сейчас никто не пользуется. На КПП несколько нацгвардейцев, тщательно и придирчиво проверяют документы и осматривают транспорт. Перед шлагбаумом табличка, предупреждающая о радиационно опасных землях. Хотя, когда заезжаешь в Зону, ничего особенного не замечаешь: просто асфальтированная дорога, идущая через лес, разве что на ней никого нет. Но и это ложное впечатление. Если внимательно вглядеться в лесные чащи, начинаешь видеть, что едешь не просто через лес, а по селу.

Вот стоят покосившиеся, оставленные владельцами дома, а через их крыши растут березы, вот заросшие мхом административные здания, а на некоторых домах даже сохранились таблички. «Сейчас на гору как будем подниматься, там село Залесье начинается, крупнейший населенный пункт в Зоне отчуждения из сел», — рассказывает сопровождающий Владимир о селе, в котором когда—то жило три тысячи залисян. «Само название села стало для него роковым — село Залесье. Сейчас, буквально через неделю, распустится вся «зеленка» и его будет видно, как за лесом находится. Так же как село Копачи, название тоже для него стало. Его закопали под землю после аварии. У каждого дома выкапывался котлован, туда дом сгребали».

— Да—да, выкапывали у дома котлован, его туда сгребали и сверху на бугорочке ставили табличку, что радиоактивно. Это чтобы при каком-нибудь пожаре, чтобы загрязнение, которое на домах находилось, не разлеталось вокруг.

— Да, увидите, сейчас по маршруту будем проезжать, я вам покажу его. Оно недалеко от так называемого Рыжего леса находится, Западный след называется. Это именно в ту сторону после аварии дул ветер и все это, которое со станции выходило, — пыль, дым, оно все в ту сторону полетело.

Тогда, в ночь на 26 апреля 86-го, то ли от неисправности реактора, то ли от ошибки персонала ЧАЭС, четвертый реактор взорвался. В атмосферу попало сверхбольшое количество радиоактивных веществ, которые ветром разнесло на десятки километров. На катастрофу руководство станции оперативно не отреагировало, рассказывает специалист в отделе аварийной готовности и реагирования Оксана Егоренко.

Тебя просят о помощи, а ты знаешь, что ничем не можешь помочь, и это невероятно травмирует любого нормального человека

— Взрыв же произошел ночью, знаете, и не было введено в действие сразу аварийный план по ликвидации чрезвычайной ситуации. То есть, есть документ на станции, который подразумевает действия уже после того, как этот план вводится в действие.

Первые 30 пожарных, приехавших тушить радиоактивное пламя, в течение года погибли от смертельных доз облучения.

«Они больше всего пострадали, именно эти, они вторыми приехали на пожар и их бросили в атаку на огонь, они больше всех облучились и из них больше всего погибло», — говорит Сергей Мирный, в прошлом ликвидатор последствий аварии на ЧАЭС, ныне возит туристов на экскурсии в Чернобыль.

— Это было летом 86-го года, где-то через два с половиной месяца я там появился, я работал, я был офицером радиационной группы. Мы ездили, мы мерили, затем доставляли эти данные в правительственную комиссию .

— Что вы увидели, когда туда заехали летом 86-го? Это было похоже на место катастрофы?

— Это было похоже на такое место строительства, на колоссальную какую-то стройку. Масса народа в спецовках, колоссальная территория, масса народа в спецовках, десятки тысяч. Куча техники строительной, очень разной, военной, и там строительство все время шло: дороги строили, что-то асфальтировали, что-то срывали.

— Кусок прямой дороги построили к АЭС, а его не было раньше.

— Для того, чтобы Укрытие [первая изоляционная постройка над четвертым энергоблоком ЧАЭС] потом.

— Для того, чтобы не ездить через Рыжий лес, где был очень высокий уровень [радиации]. Асфальтировали дороги, чтобы не было пыли, мыли дороги. Это была столица мира, скажем так.

— Вы с такой улыбкой об этом рассказываете. Для людей это казалось чем-то ужасным, то, что тогда происходило.

— Я вам объясню. У меня к этому действительно отношение инструментальное. На самом деле нужно вам сказать, что у нас в радиационной разведке юмор — это был один из компонентов нашего опыта, это было напряженно все. Я сюда пришел уже как подготовленный профессионал, я был физхимиком. Перед Чернобылем, за три года до этого развертывания, меня учили как действовать в условиях начала Третьей мировой войны. Очень актуально, особенно в эти дни. Те уровни, которые там были, были достаточно умеренные в мое время и страха не вызывали. Разумеется, было здоровое чувство опасности, но чтобы паника — нет. Это была работа с целым рядом рисков, но контролируемая.

— Все облучились, кто там был. Но моя доза, как и доза абсолютного большинства ликвидаторов, находится в том диапазоне величин, который называется «в пределах эффектов», называется радиационной травмой. То есть, такое как синяк. Только в случае синяка это механическая энергия или в более тяжелом случае перелом. А если правильно полечить, то оно залечивается, синяк проходит сам. Вот я получил такой радиационный синяк. Я получил где-то около 25 рентген, там дозиметрия была черти-какая, но я просто ездил по тем же местам через два десятка лет, начал ездить с хорошим дозиметром, и уровни на тот момент упали практически в тысячу раз, уменьшились.

Процесс ликвидации последствий чернобыльской аварии Сергей вспоминает с пылом, но это не единственные эмоции, которые возникают у него при упоминании о тех днях.

— И нас посылали последними мерить села, чтобы проверить данные местных дозиметристов. И тогда уже эти наши данные, они ложились на стол правительственной комиссии, мы днем привозили, а она вечером решала, выселять или нет. Ну и мы уже там немного поездили, у нас уже опыт был. И мы там знали, что если больше, чем 0,7 миллирентгена в час, это 700 микрорентген в час, значит село выселят. Это очень тяжело, когда ты видишь живое село и понимаешь, что завтра или послезавтра им скажут, что все, кыш отсюда, и плач поднимется, и все.

Это очень тяжело, когда ты видишь живое село и понимаешь, что завтра или послезавтра им скажут «кыш отсюда»

— Нет-нет, мы им этого не говорили, что им говорить? Но было очень больно и это часть тяжелой морально-психологической нагрузки, которую я вынес из Чернобыля. Люди подходят: офицер, прибор, семитонная эта бронированная машина. «А вы мне щитовидку не померяете?», — такое обособление силы. И такие вопросы, просят о помощи просто, а ты знаешь, что ты им ничем не можешь помочь, и это невероятно травмирует любого нормального человека, любого нормального мужчину и профессионала. Я там столько человеческой боли насмотрелся, что долго я не мог вообще нормально. Знаешь, мы немножко загрубело воспринимали страдания людей, какие-то эксцессы. Как-то Чернобыль ободрал эту защитную корку психологическую и несколько лет прошло, чтобы она восстановилась.

Евдокия Степановна — жительница села Парышев, это десятикилометровая зона, которую освобождали одной из первых задолго до того, как Сергей Мирный приехал в Зону отчуждения со своими сослуживцами.

— Нас выселяли в 86 году. Сказали на три дня. Забрали коров, куры пооставались, а кто не успел, так и пропало где-то, да и все. Выслали, сказали на три дня, а получилось навсегда. Нас как выселили в плотины, там месяц пожили, нас в Парышевку. Всех погрузили в машину, мы поехали в Парышевку жить. Мы думали, что домой, нас обманули немного.

Евдокия Степановна одна из тех, кто вернулся в Парышев после чернобыльской катастрофы, и одна из немногих, кто до сих пор остается жить здесь, в Зоне отчуждения.

— Нам сказали, что можно переезжать. Перезимовали. Мы тогда пошли, я машину выписала, тогда машины были дешевые. Вернулись мы, я там жила в доме, а хата уже у меня старая, а тут я у этой хозяйки, у нее корова была. Она говорит: «Я буду выезжать, а ты заезжай в мою хату». Этот дом лучше, а моя старенькая хата уже рухнула. Я так и живу здесь.

— После того как вы вернулись, жизнь изменилась? Что поменялось?

— Сразу я на работу поступила в Чернобыле, в Борщичеви. Мне радиацию мерили, как только я поступала. Немного подержали на той скамейке: «А где вы живете?» — «В Парышевке живу», — «Да не может быть!». Я говорю: «Поехали, увидите». Можно жить, ешь что хочешь — картофель пахали, грибов сразу было ребята, ой! Кошмар было грибов!

— Ели, а чего. Я домой езжу, наемся грибов, яблок, малины, чего хочешь. Пошла на работу, думаю, замерю [радиационную загрязненность]: о, есть такие, которые нельзя есть, все.

— А как же! Меня мерили, на работе взяла, меня же мерили.

— А что же, можно, нельзя. И яблоки, и вишни, многое. Уродилось, ребята, кошмар. Можно есть, только надо понемногу пить.

— А что, правду говорят, что оно помогает от радиации [умеренное употребление алкоголя]?

Баба Дуня — одна из трех, кто сейчас живет в Парышеве. С тех пор как сюда 30 лет назад вернулись давнишние жители села, никто сюда больше не заезжал.

— В Парышеве живем. Нас много людей жило, потом немного поуезжало, а немного поумирало. А здесь осталось только три души, — говорит она.

В селе дежурит четверо пожарных, их больше, чем жителей Парышева. Они помогают местным старикам в быту: где забор подровнять, где справиться с хозяйством. Раз в месяц бабе Дуне из Иванкова привозят пенсию и хлеб. Деньгам пенсионерка рада, а вот месячная порция хлеба, привезенная в один день, быстро портится, поэтому приходится его ломать для кормления кур. Старушка на жизнь не жалуется, хотя пенсия небольшая, много улыбается. Иногда баба Дуня приходит к соседу деду Ивану, которого уложила в постель болезнь.

— Он сам все. Я могу прийти к нему, помочь ему воды принести, он еле ходит. Была у него в воскресенье. Как упал и едва подняли его. Старый человек, 80 лет уже, ребята. Говорит: «Лучше бы умер». Я говорю: «Ты что, сдурел?!»

Тех, кто вернулся в свои дома после аварии на ЧАЭС, называют самоселами, хотя некоторые говорят, что это название неправильное, некорректное и даже возмутительное, ведь они не заселяли заново заброшенные дома, а возвращались в свои собственные. Поэтому лучше их называть возвращенцы. Вернулось таких около полутора тысячи, а сейчас осталось около нескольких десятков. Есть села, где живет только по одному человеку. Им всем где-то по 70-80 лет и живут они за счет того, что растет в огороде. Некоторые, конечно, держат скот. Самый популярный для посадки — картофель, как в соседней Беларуси. Видимо уже через 10 лет в этих селах и вовсе никого не останется, все дома будут стоять пустыми, так же, как уже 30 лет стоит пустым целый город Припять, в котором когда-то проживало 45 тысяч человек. Это наша следующая остановка.

На въезде в Припять отдельный КПП, фургончик со шлагбаумом, который охранник открывает вручную. Здесь же, в десяти метрах, стоит крест с полотенцем, поставленный уже через много лет после аварии. Эвакуация Припяти, в которой в 86 году проживало 45000 душ, началась лишь через полтора суток после аварии на Чернобыльской АЭС. Впрочем, происходила она быстро, почти молниеносно — за несколько часов тысячи автобусов вывезли всех жителей из города в Полесский и Иванковский районы Киевской области и, собственно, в саму столицу. Припять была молодым городом, средний возраст населения составлял 26 лет и планировалось, что к 90-му году оно увеличится вдвое. Жители города работали на чернобыльской АЭС, заводе Юпитер, четырех строительных компаниях и в обслуживании инфраструктуры города. За какие-то сутки Припять превратилась в город-призрак, вспоминает ликвидатор Сергей Мирный.

— В теории искусства есть такой термин, придуманный Скловским, российским формалистом, который называется «остранение» на языке оригинала. Очуднення, пожалуй, переводится оно по-украински. Ты смотришь на знакомые вещи, но твоя ли это точка зрения.

— Да, или твое состояние, или какие-то обстоятельства, или освещение, ну понимаешь, оно все зависимо от многих факторов, оно меняется, и ты видишь как ребенок, как в первый раз. И там просто на массу нормальных вещей ты смотришь. Вот город, город Припять, 50000 человек. Прекрасный город, класс. И ни одного человека. Только ликвидаторы в формах ходят из этих сорока тысяч, и военные машины когда-никогда проедут. И белье сохнет на балконах. Как после нейтронной бомбардировки, знаете, да? Она убивает людей, но не за счет излучения. Но здания остаются целыми. Поразительно! Масса там такого было, масса такого.

Даже учитывая, что здесь часто бывают туристы, встретить животных в Припяти можно гораздо чаще

160 домов, 26 общежитий и 2 гостиницы; 27 кафе и столовых, кинотеатр, дом культуры — все это сейчас пустует. Первое, на что обращаешь внимание — это избыток коммунистической символики, декоммунизация вообще не коснулась Зоны отчуждения. Здесь, например, до сих пор стоят два памятника Владимиру Ленину. Такое впечатление, что время законсервировало эту местность, серпы и молоты до сих пор висят на фонарных столбах. Вокруг типовые дома 70-80 годов, от 5 до 16 этажей, на их крышах до сих пор остались надписи с коммунистическими лозунгами. Но победа коммунизма так и не наступила, а светлое будущее обернулось молниеносным опустошением.

Захожу в детскую библиотеку. «Министерство культуры УССР, Библиотека, филиал №2 для детей Припятской городской ЦБС. Библиотека работает с 9 до 18, обслуживание читателей с 10 до 18, выходной — суббота, последний день месяца — санитарный». Рядом табличка с гимном Советского Союза: «Текст Михалкова, музыка Александрова: Союз нерушимых республик свободных…» Еще даже видно линии, по которым прочерчивали и наносили текст. Прямо сейчас на эту табличку спускается паук, паутины здесь много.

На полу разбросаны детские книги и советская детская периодика. Обложки призывают пионеров и юных натуралистов к разным делам на благо Советского Союза. Интересно, что даже этот хаос выглядит как идеальная картинка апокалипсиса. Где-то на подоконнике может лежать детская игрушка, а посреди площадки старый резиновый мячик, который за 30 лет так и не сдулся. На фоне заброшенных домов такие натюрморты вызывают особенно острые эмоции, хотя многие вещи здесь расставлены туристами-нелегалами уже после аварии. Поэтому можно считать такой припятский фэн-шуй тоже своеобразным искусством. Еще одно такое явление — рисунки и граффити на стенах. Сопровождающий Владимир уже изучил почти все из них.

— Это какие-то художники, каждый думает по-своему. Кто-то считает это вандализмом, кому-то нравится. Вон, смотри, чем плохо? На фоне развалившегося дома красивые медведи. Также вон кто-то занялся вандализмом, видишь, понарисовывали того, чего не нужно.

Рисунки повсюду: на домах и внутри квартир, на крышах и админзданиях. От обычных надписей баллончиком до настоящих рисунков, которые можно считать произведениями искусства. Сюда даже приезжали муралисты Пантонио и Гвидо ван Хельтен. Португалец нарисовал своих фирменных сказочных зайцев, а австралиец воплотил стенопись, посвященную ликвидаторам, прямо внутри пятого реактора.

Очень много граффити внутри квартир и на домах. Фактически тишина, слышны только ветер, пение птиц и шатание окон, которые остались незакрытыми во время эвакуации. Время от времени находим возле и внутри зданий, а также возле квартир бутылки с пивом совершенно разных украинских марок. Гости сюда наведываются, видимо, не только законно, и отдыхают не только культурно.

Сталкеры, посетители-нелегалы — одна из самых больших проблем Зоны отчуждения. Молодых людей привлекает запрещенная территория, а риск быть пойманным добавляет острых ощущений. Даже побывав на легальной экскурсии, сталкеры хотят проникнуть в опасные зараженные объекты. К сожалению, решетка, которой ограждена Зона отчуждения, не всегда такая крепкая как хотелось бы, а в некоторых местах ее просто-напросто валят животные. Например, для дикого лося человеческий забор далеко не всегда является препятствием. Полиция знает наиболее популярные маршруты нелегалов и обычно уже подстерегает их. Например, мост у села Черевач, фактически единственное место, где удобно пересекать реку Припять. По дороге сталкеры не только подвергаются опасности попасть в радиационно-загрязненное место, но и рискуют встретиться с дикими животными. Они здесь редко видят людей, поэтому их не боятся, и встреча с диким кабаном или волком может закончиться довольно неприятно.

— Люди, если идут сюда нелегально, они уже знают, чего с собой не набрать, у них там есть свои форумы, они между собой переписываются. Некоторые ходят, ничего не ломают. Пришли, посмотрели, например, — ушли. Есть такие, которые приходят и начинают бить стекло, что-то ломать. Вон в Припяти там понарисовывали, маты написали, это тоже некрасиво, я считаю, людей сюда не нужно пускать.

Как бы это банально не звучало, но многих сюда тянет после игры в S.T.A.L.K.E.R. Это украинская компьютерная игра, в которой изображена вымышленная постапокалиптическая вселенная. Сталкера создали на основе повести Пикник на обочине братьев Стругацких и снятого по ее мотивам фильма режиссера Андрея Тарковского Сталкер, а также объектов из реальной чернобыльской зоны. Англоязычные источники объясняют название S.T.A.L.K.E.R. как аббревиатуру от английских слов Scavengers, Trespassers, Adventurers, Loner s, Killers, Explorers, Robbers — собиратели, нарушители, авантюристы, одиночки, убийцы, исследователи, грабители. Конечно, современные сталкеры никого в чернобыльской зоне не убивают, но вынести тот или иной «сувенир» могут. И размер потенциального штрафа, и административное наказание, к сожалению, мало кого останавливают.

После катастрофы на Чернобыльской АЭС все кровельные материалы с домов сняли, поскольку они вобрали в себя значительную дозу радиации

— У меня была одна группа, которую я сопровождал, там ребята приехали посмотреть на эти места, где они играли в игру, бегали по ним, увидеть, как они выглядят в реальном мире.

— Между собой, у них там видно какой—то онлайн-сталкер, они между собой там уже на своих тех терминах говорили. Им понравилось.

Все так же, в центре Припяти стоит чертово колесо с желтыми открытыми кабинками, так же рядом аттракцион автодром. Что разительно отличает Припять от обычного города — это деревья, которые пробиваются сквозь бетон и асфальт и которых с каждым годом становится все больше.

Даже учитывая, что здесь часто бывают туристы, встретить животных в Припяти можно гораздо чаще. Лис Семен, который приходит в центр города, чтобы выпросить у туристов чего-то вкусненького, стал уже легендой Зоны отчуждения. Он любит булочки и сало, и даже иногда самостоятельно складывает из полученных продуктов бутерброды.

— Вот весной в этом таком, можно сказать, парке, который был раньше, встретили лося. Лось себе стоял, веточки ел, никого не боялся, давал фотографировать себя туристам, с разных сторон подходили к нему. Они привыкают уже потихоньку к людям. Их никто не гоняет, вот они и не боятся.

Заходить внутрь зданий в Зоне отчуждения строго запрещено, а тем более подниматься на этажи. После катастрофы на Чернобыльской АЭС все кровельные материалы с домов сняли, поскольку они вобрали в себя значительную дозу радиации. Поэтому здания остались беззащитными перед дождем, ветрами и быстро начали портиться. Уже несколько лет припятские дома обваливаются, поэтому заходить в них опасно. Такая судьба, например, постигла местную школу, в которой рухнул сразу целый корпус. Теперь учебное заведение выглядит как разрезанный торт. Как на ладони школьные классы с одинаково расставленными партами и досками, на которых до сих пор сохранились задачи классной работы.

В отличие от опустошенной Припяти, на самой ЧАЭС кипит работа. На станции до сих пор людно, хотя она и выведена из эксплуатации. Только недавно на ЧАЭС завершили строительство нового безопасного конфайнмента — объекта, который накрыл Укрытие и в разы уменьшил радиационный фон в Зоне отчуждения. Его высота 103 метра, а длина — 257. Внутри он может вместить американскую Статую Свободы или даже Колизей. Новый саркофаг стоил полтора миллиарда долларов и был построен с помощью международных доноров. Старый советский объект Укрытие недолговечен и имеет в себе много щелей. Сейчас под новым саркофагом работает огромный кран, который разбирает саркофаг старый, чтобы он не рухнул и не вызвал новый взрыв. Поэтому ближайшие десятилетия рабочим ЧАЭС будет чем заняться.

— Работаем, живем, на сегодня где-то немножко более 2400 человек на станции работает, так что так у нас. Основное задание, основная глобальная задача — это снятие с эксплуатации станции. Кроме того, преобразование объекта Укрытие в экологически безопасную систему и работа с отработанным ядерным топливом, мы его должны транспортировать с первого хранилища во второе, это немножечко позже будет.

— Фактически, да. Снятие с эксплуатации продолжается по сей день, потому что это очень глобальная работа. Мы закончили первые такие работы на Укрытии, а дальше, когда мы остановили станцию, то с января 2001 года мы начали работу по снятию с эксплуатации самой станции, потому что это большой объем и длительный период, который растягивается до 2064 года. Это при том, что мы будем уверены, что финансирование, которое мы получаем из государственного бюджета, будет стабильным.

Большинство персонала живет в городе Славутич. Сюда они добираются на специальной электричке, которая без остановок идет к ЧАЭС, до станции Семиходы, дважды пересекая на своем пути белорусско-украинскую границу. На станции усиленные меры безопасности: при входе металлические рамки и контрольно-пропускной пункт с нацгвардейцами, работники здесь ходят в белых халатах, а в некоторые помещения пускают только в специальных бахилах и респираторных масках.

— Потому что мы сейчас идем в зону главных циркуляционных насосов, там положено по правилам радиационной безопасности, мы должны обеспечить безопасность дыхания.

— Когда вдыхаешь, воздух идет вот через этот фильтр, он не должен заходить ни сверху, ни справа, ни снизу, поэтому на нос он должен ложиться четко, — добавляет другой работник. — Блоки сейчас остановлены, находятся в стадии окончательной консервации, а мы выполняем эксплуатацию сети 110, 330, 750 киловольт. Работаем по 12 часов с 8 до 20, сменная работа.

— Нет, мы работаем день-ночь и отдых два дня, по графику, 5 смен.

— А сами вы откуда? Как добираетесь сюда, или вы здесь живете?

— Из Славутича, проживаю в Славутиче, добираюсь сюда на электричке.

— Да, персонал весь возит: и оперативный, и дневной, и охрану, и военных.

— Да, конечно. Работаем здесь на рабочем месте, нас вообще два человека, третий человек, допустим, если по моей должности, он приходит с АБК-1, начальник смены станции. А так я покидать…

Пока этот объект будет представлять хоть какую-то опасность для окружающей среды и для людей, здесь будут работать для того, чтобы эту безопасность обеспечить

— Нет, есть список помещений по станции, в которых разрешается курить.

Цель работников ЧАЭС — полностью освободить объект от загрязненных частиц. По предварительным оценкам, это может произойти примерно к 2060 году.

— Когда мы выгрузим топливо, снимем с эксплуатации, переработаем его, поместим в хранилище на могильнике… Это будет лет через 50-60. Это согласно прогнозу, я же не экстрасенс. Пока этот объект будет представлять хоть какую-то опасность для окружающей среды и для людей, здесь будут работать для того, чтобы эту безопасность обеспечить. Всегда будут люди, пока существует опасность.

Сейчас уровни радиации в чернобыльской Зоне отчуждения во много раз меньше тех, что были во время катастрофы 86-го, и сюда активно возят на экскурсии. Директор Чернобыль Тур Ярослав Емельяненко уверен, что будущее зоны именно туристическое: «Чернобыльский туризм, Чернобыль, он является продолжением, по сути, ликвидацией последствий аварии. Но есть ликвидация последствий аварии физическая, то есть когда на протяжении 32-х лет снимают зараженный грунт, вывозят на могильник, и так все эти годы. А есть ликвидация информационная и психологическая, потому что каждый человек, который едет в чернобыльскую зону, он видит, как там дела обстоят на самом деле, он рассказывает всем своим друзьям и близким людям, что Чернобыль не такой, как нам показывают с телеэкранов и он не такой, каким он был. Это не только боль, не только страдания, не только болезни, не только невыплаты, а он бывает и другим, он бывает героическим».

Ярослав рассказывает, что, как и большинство чернобыльских туристов, его заманила в Зону отчуждения игра Сталкер: “Все-таки в головах людей Чернобыль больше ассоциируется с какой-то опасностью и даже лично знаю людей, которые говорят: «В Чернобыль я не поеду ни за что, там радиация».

— Все получилось банально. В 2007 году я скучал, поиграл в Сталкер и вспомнил, что рядом есть чернобыльская Зона отчуждения. Я погуглил, как туда попасть, и нашел общество ребят, которые жили раньше в Припяти, они были отселены, и они делали туда экскурсии. И я, одевшись в одноразовую одежду, в одноразовую обувь, купил с собой дозиметр, какой-то лепесток для защиты органов дыхания, ожидая там снорков каких-то, мутантов…

— Я не шапочку, я хотел сделать другое место из фольги… Потому что детей тогда у меня еще не было, я очень переживал по этому поводу. И когда я поехал туда, когда я увидел какая Зона на самом деле, я понял, что все, что я знаю о чернобыльской Зоне — это неправда, оно не соответствует действительности. Потому что я видел обалденную природу, я впервые в жизни увидел диких лосиху с лосенком, волков и других животных. Эта травма, которой нас кормили всю жизнь, она никак не ложилась на картинку текущего Чернобыля. И вот тогда родилась идея создать позитивный Чернобыль Тур. И вот этот вот радиационный профиль остался точно такой, какой он был на момент аварии. Фоны в тысячу раз сели, потому что распались радионуклиды, а вот эти вот профили остались. В детском садике Копачи, например, есть дерево, под которым очень высокий фон. Он не слишком высокий, но он выше, чем в других местах…

— Но он впечатляет, это первая точка с таким повышенным фоном, которую мы показываем туристам. История этого места вероятная такая, что просто какой-то водитель-ликвидатор, который ездил тогда по дорогам Чернобыля, у него коврик был радиоактивный под ногами либо в грузовике, либо в бетоновозе, или в БРДМ, например. Он просто вытрусил его об это дерево, которое было тогда маленьким, создав это радиационное пятно. И вот сейчас это пятно является точкой показа для тысяч туристов в год, для десятков тысяч туристов в год. Это дерево, которое перед детским садиком в деревне Копачи. Это интересно, и мы на этом примере показываем действие радиации, что вот, у вас дозиметр в руках, вы стоите, он показывает нормальный фон. Вы подносите его к этому пятну — он у вас начинает заливаться. О чем говорит вот это расстояние? О том, что радиация там действительно повышенная, но она дальше кубометра в данном случае не действует.

— Туристов в Чернобыль пускают только по специальным маршрутам. Их много, есть даже многодневные туры с ночевкой в местном отеле. Но есть места и закрытые для посещения гостями.

— Вот здесь есть отстойник техники ликвидаторский, который, к сожалению, сейчас уже распилен на металл, уничтожен, но раньше это была замечательная память о ликвидации, там стояло 1,5 тысячи ликвидаторской техники. Это был немецкий военный аэродром времен Второй мировой войны, куда после ликвидации не очень радиоактивную технику выставили на отстойник. Но ее стали барахолить: то отсюда приходили, то отсюда заезжали, сейчас там ничего нету, там чистое поле.

— Этот радиоактивный металл еще и разворовывали, и он куда-то потом шел?

— Мало того — его распиливали. Кто крал, кто пилил официально. Официально делается это как: есть программа утилизации РАО, радиоактивных отходов. А если есть, например, БРДМ или БТР, который участвовал в ликвидации, а там участвовало много бронированной техники, потому что она защищала от гамма-излучения людей, которые были внутри. Он, например, загрязнен. Так его порезать на металл не получится, потому что при переплавке радиация никуда не девается, она остается там. Они замеряли уровень, и сейчас продолжается этот процесс, к сожалению, замеряется уровень и определяются точки сильного радиоактивного излучения. Снимается, например, полсантиметра металла этого грязного. Эта грязь вывозится, утилизируется на могильнике, а чистый, по сути, металл, серединка, промеряется и отправляется в чермет. То есть, этот процесс имеет место быть. Раньше, когда здесь стояло 1500 единиц техники, представляете, вы подъезжаете к этому полю и видите бесконечное поле бронированной техники. Оно там сейчас заросло все кустами, там толком нельзя сейчас понять, если с вами рядом нет гида, который покажет: «Ребята, это было вот так, а сейчас оно стало вот так».

— Готовясь к поездке в Зону отчуждения необходимо четко соблюдать установленные правила. Шансы подхватить радиоактивные частицы и привести их с собой домой небольшие, впрочем, безопасность превыше всего.

— Правила предусматривают закрытую одежду, то есть, нельзя в майках, в шортах, даже когда жарко, к сожалению, нельзя; правила предусматривают не кушать грибы и другое из Зоны, не садиться на землю, не ставить туда технику (фотоаппараты, сумки). Потому что та радиация, которая выпала в момент аварии, она осела на землю, и она с каждым дождем проходит чуть-чуть немножко ниже, то есть, грязь радиоактивная, она есть на земле. Если ее руками не копать, не брать, не трогать, а ходить, не нарушая маршрутов, то никакого вреда здоровью нанесено быть не может.

— То есть, ботинки я все же должен взять такие, которые мне не жалко выбросить в случае чего?

— Я вам хочу сказать, что за 10 лет у нас было, наверное, три случая или четыре, вот я точно не помню, загрязнения обуви. В двух из этих случаев… Там иногда ездят грузовики, которые возят РАО, они не всегда соблюдают правила перевозки РАО. У них иногда тент может хлопать, они иногда могут ехать немножко быстрее, и бывает так, что на маршруте грязь радиоактивная может появиться, такое случается. И в эту грязь, конечно же, могут вступить туристы. Теоретически загрязнение обуви возможно, даже если вы идете прямо за гидом гуськом, ничего не нарушаете. Но если вы выезжаете из чернобыльской зоны, то вы проходите минимум два, а если вы обедаете, то три дозиметрических контроля. При входе в столовую ЧАЭС, при выезде из 10-километровой зоны строгого санитарного контроля и при выезде из Дитяток, вообще из чернобыльской зоны. Вы приходите, на стойке дозиметрического контроля прикладываете к ним свои части тела и, если у вас где-то есть превышающие норму бета-распады, срабатывает сигнализация и к вам приходит обеспокоенный дозиметрист, который уже с профессиональным оборудованием, клюшкой находит точное место: левый, правый ботинок у вас или что-то еще.

Чернобыль — это не только боль, страдания, болезни, невыплаты. Он бывает и другим, героическим

— Да, звучит страшно. Таинство дезактивации предусматривает наличие емкости с водой, щеточки и дезактиватора в виде порошка Лотос или чего-нибудь подобного. Вы берете свою.

— Радиация — это песчинки, грубо говоря, это как грязь. Радиация может быть налипшая на вашу обувь с какими-то песчинками песка, земли, еще чего-то. Вы берете в руки порошок, трете свою обувь и, если после вдруг сильное загрязнение, после нескольких попыток отмыть обувь не отмывается, к сожалению, ее придется оставить на КПП. Был только один случай за все 10 лет, когда были куплены как раз такие берцы, хорошие, американские, для сопровождающего, который первый раз их надел, куда-то вляпался и левый сапог у него зафонил, пришлось оставить дозиметристам оба, уехать в носках. Один такой случай за 10 лет был. Второй случай, который я помню, там была определена точная точечка протектора, куда въелась грязь. Мы просто взяли ее и срезали, оставили на КПП у дозиметристов, и человек уехал с маленькой нехваткой…

— Количество туристов, посещающих Зону отчуждения, с каждым годом растет. Во время своего путешествия я видел поляков и немцев. Интересно, что многие из них приехали в камуфляже, берцах или с другой милитаристской атрибутикой. Такое впечатление, что иностранные гости приехали поиграть в пейнтбол.

— Люди из США, из других стран, часто бронируют тур на другой континент прямо на выставке. Они прямо на месте забивают паспортные данные, дают предоплату для того, чтобы поехать в страну, о которой они до этого даже не знали, потому что их это интересует. К нам ездят люди из Австралии, из Новой Зеландии, их достаточно много. Самый старший наш посетитель с другого континента — это мужчина 92-х лет, который прилетел из Австралии специально, чтобы посетить чернобыльскую зону. Он много где был за свою жизнь в мире, но он прилетел сюда, потому что интерес к таким местам просто огромный. И зачастую именно иностранцы лучше чем наши понимают ценность этого места, потому что ценность этого места очень многопланова. Во-первых, это место, в котором вы можете посмотреть, что же будет после людей. Вот уйдут люди через 10 лет…

Что будет с городом через 32 года, вы можете увидеть прямо сейчас, когда приедете в Припять. Вы увидите творение рук человека — бетонный балкон, который разрушен в хлам, из которого растет сильная мощная береза, например. Вы увидите балкон, на котором огромное или не огромное гнездо пустельги, вы увидите, как лоси ходят по городу, как кабанчики с маленькими полосатыми подсвинками бегают прямо там; как мох, который растет на заброшенных дорогах Припяти, они там ходят, пятачками личинки ищут. Вы увидите, что будет после нас. Когда туристов стало 17 тысяч, потом их стало 36 тысяч, по прошлому году их 49 тысяч 750 туристов, это уже массовый туризм и это туризм, который растет в полтора раза за один год. Это самый быстрорастущий туризм в Европе, так быстро не растет ничего.

В чернобыльской зоне запрещено передвигаться на открытом транспорте, но сейчас ведутся переговоры о том, что необходимо примерять маршруты, проходить их с дозиметристами и открывать в чистых частях чернобыльской зоны велосипедные маршруты. Спрос огромный, здесь невероятный заповедник, нетронутая природа, с животными, со всем. Сделать байковые маршруты, сопровождающие на велосипедах… Это немного на будущее, но сейчас этот процесс идет.

— А, может, не надо? Может, пусть природа, если свое отвоевала, то пусть оно у нее будет, не запускать туда так много людей, еще и на велосипедах чтобы сами ездили?

— Это процесс нормализации этого места. Если это место оставлять закрытым, закрыть его ото всех, никак его не развивать, это будет продолжать быть местом травмы. Здесь нужно очень аккуратно подходить. Вы правильно говорите, главное не перегнуть палку, чтобы не засыпать Зону туристами с горкой. Но территории здесь огромные, несколько веломаршрутов беды не сделают, но информационно и психологически, что в чернобыльской зоне уже можно ездить на велосипеде, это будет огромный имиджевый скачок для всей страны.

Когда я покидал Зону отчуждения, недалеко от КПП на горизонте увидел лошадь Пржевальского. После того как люди покинули эти места, их здесь развелось множество. Я понимаю тех, кто возвращается в Зону отчуждения снова и снова — здесь можно увидеть то, чего не увидишь больше нигде. Как бы пафосно это ни выглядело, но здесь в действии победа природы над человеческой цивилизацией. Оказывается, ее жизни не мешает даже радиация, а стоит только человеку уйти, как флора и фауна возвращает земли в свои владения.

nv.ua